Слушать радио киев еврейский

О том, что ее родную мать-еврейку расстреляли, она узнала только сейчас

Январь 7th, 2011 | by admin |

Холокост унес жизни 6 миллионов евреев, среди них полтора миллиона евреев Украины. Цифры впечатляют. Но за ними часто не видны личные трагедии и личные судьбы. А ведь эти 6 миллионов и 1, 5 миллиона сложились из отдельных жизненных судеб, таких разных до тех пор, как их не оборвал Холокост.

Не только украинская земля, но и души живущих на Украине хранят и поныне истории евреев, которые переплелись с историями односельчан. Эта удивительная история о женщине, которая только перед смертью своей мамы узнала, что эта мама – не родная. А родную маму – еврейку расстреляли в сорок втором.

Газета «Факты» 5 января опубликовала  статью Ирины Десятниковой «Превратности судьбы.

«Почти перед самой смертью мама рассказала, что она и не мама мне вовсе… Мою родную мать-еврейку фашисты расстреляли в яру у села в мае 1942 года».

Спустя почти 70 лет после того, как под именем Жанны Вернигоры похоронили другого ребенка, чудом спасшаяся от расстрела женщина начала процедуру получения статуса жертвы Холокоста

Когда в мае 1942 года всех евреев села Березовая Рудка на Полтавщине вели на расстрел, 22-летняя Белла шла среди них с двухлетней Жанночкой на руках. В голове стучало одно: надо как-то спасти дочь. Полицаи гнали их по узкой стежке к трем вербам, наклоненным над озером, берег которого зарос ивняком. Белла положила дочку под кусты, но полицаи, заметив это, крикнули: “Забери свое жиденя!”. Женщина, подгоняемая ударами в спину, шла в толпе обреченных людей. В узком месте, где тропинка по мосту выходила на мокрую дорогу, Белла увидела шедшую навстречу Мотрю Вернигору со свертком на руках – та несла из фельдшерского пункта только что умершую от дифтерита трехлетнюю дочку Анечку. Мотря и Белла были подругами, вместе учились в педшколе и даже спали на одной кровати в общежитии. И вот они приближались друг к другу в толпе селян. Решение созрело мгновенно – Мотря выхватила Жанну, передала Белле мертвую Анечку и быстро прошла мимо. А Белла, прижав к себе холодное тельце, вдруг запела на все село: “Ой, свiте ясний, свiте прекрасний. Як на тобi важко жити. А ще важче молоденькiй, не нажившись, помирати”. Сбежавшиеся односельчане молча провожали своих соседей в последний путь – все знали, что в яру их уже ждала братская могила, в которую в тот день и легли все расстрелянные евреи – 21 человек.

«Папа так и не узнал, кто я. Мама боялась: если расскажет правду, он обвинит ее в том, что не уберегла родную дочку, и уйдет»

С тех пор прошло без малого 70 лет. Вернулся с фронта муж Мотри Опанасьевны Николай Иванович Стегний. А муж Беллы Антон Трофимович Вернигора геройски погиб, спасая детей. В Житомире его именем даже названа улица. В семье сельских учителей Мотри и Николая Стегниев выросли пятеро детей – трое мальчиков и две девочки – Аня (в селе ее звали Галей) и Лида. Лида пошла по стопам родителей и стала учительницей, а любимица отца Анечка – товароведом. О том, что она не дочь Мотри Опанасьевны и Николая Ивановича, Анна узнала только после смерти отца. Мотря Опанасьевна, оставшись наедине с убитой горем дочерью, тихо сказала: “Ты меня не раз спрашивала, кто такая Белла, на которую, как говорили в селе, ты так похожа. Так вот, она твоя настоящая мать”.

- Дальше я ничего не слышала – потеряла сознание, – рассказывает Анна Николаевна. – Я тогда сильно заболела, у меня обнаружили эпилепсию и даже дали инвалидность. Так сказались на мне все потрясения – и смерть отца, и известие, что моя дорогая мама – не мама мне вовсе. С мамой Мотрей мы тогда крепко поссорились, и она уехала к сестре Лиде. А я начала вспоминать…

Отец всегда любил меня больше, чем Лиду и братьев. Когда он вернулся с войны, меня обрили наголо, чтобы папа не видел мои черные кудряшки. А когда волосы отросли, мамина сестра тетя Шура как бы шутя стала называть меня цыганочкой и часто просила сплясать. Папа так и не узнал, кто я. Мама боялась, что, узнав правду, он обвинит ее в том, что она не уберегла родную дочку, и уйдет.

А вот родители отца, которые жили с нами, знали правду обо мне. Дед Иван Левкович меня очень любил и всегда защищал. “Ничего, малая, прорвемся”, – говорил он мне, гладя по голове. Бабуся Явдоха, донская казачка из-под Ростова, называла меня “жиденям” и даже хотела раскрыть отцу мою тайну, но дед строго-настрого ей запретил.

Папа меня очень баловал. Я еще училась в школе, а он покупал мне только-только появившиеся тогда французские духи “Фиджи” – аж за 25 рублей, по тем временам большие деньги. И это в то время, как моя учительница душилась одеколоном “Ай-Петри” за рубль двадцать. В райцентре в магазине, когда поступал какой-то редкий товар, дефицит, как его тогда называли, его обязательно оставляли папе – продавщицы знали, что он всегда покупал эти вещи мне. Детство у меня было счастливое. Никто не ограничивал мою свободу, разве что бабуся иногда ругалась, гоняла – тогда, спасаясь от нее, я вылазила на самую верхушку высоченной шелковицы и, раскачиваясь на ветвях, горланила украинские песни. Соседи говорили: “О, знов Явдоха дитину загнала”.

- Но ведь когда Мотря и Белла обменялись детьми, это кто-то видел…

- Многие видели. Мама позже вспоминала, что о предстоящих погромах ее не раз предупреждали полицаи. Они помогали ей потому, что мама спасала их после пьянки от немецких побоев – работала лаборанткой на маслозаводе и отпаивала их сывороткой со сливками. Как-то ночью один местный полицай постучал в окно и сказал: “Спрячьте ребенка, а то в участке говорят, что ваш уже бегал, а этот маленький. Я-то молчу, но не один я видел”. Мама взяла мел со щеткой и написала на воротах “тиф” (немцы этого очень боялись), а потом мы ушли в окопы на огородах.

Полицаи приходили еще раз, чтобы предупредить, что немцы будут искать по хатам евреев и коммунистов. Перед облавой мамина сестра тетя Шура посадила меня на плечи и ушла на болото, в камыши. Всю ночь простояла там со мной на плечах, пока опасность не миновала. После той ночи у тети до самой смерти болели ноги – она их застудила в воде.

Где-то через месяц-два после расстрела евреев меня крестили. Не для того, чтобы отлучить от еврейской веры, а чтобы спасти. Немцы ведь в первую очередь ликвидировали некрещеных, потому что считали, что некрещеными в селе могут быть или коммунисты, или евреи. В церковных книгах сохранилась запись о крещении Анны Стегний.

Меня любили дома, хорошо относились все соседи. Помню, одна наша соседка долго смотрела на меня, когда я играла на улице, и вздохнула: “Как ты все-таки похожа на Беллу”. Я прибежала домой, спросила у тети Шуры, кто такая эта Бэлла, на которую я так похожа. Ни слова не говоря, тетя побежала к соседке, а я, крадучись, следом за ней. На меже у нас росло много молодых вишенок, они переплелись густыми ветвями, образуя стену. И вот Шура, как сейчас помню, стоит по нашу сторону этой стены и говорит соседке, что-то делавшей на своей стороне: “Еще раз скажешь дытыни о Белле, задавлю и под этими вишнями закопаю”. Внушительно так говорит. Больше я ни разу не слышала от людей ничего такого.

- Ваша родная, биологическая мать, еврейка, была замужем за украинцем. Выходит, антисемитизма в селе не было?

- Многие тогда переженились и жили вроде бы дружно. Но был в нашем селе и такой случай. В тот же день, когда погибла моя мать, 18 мая 1942-го из семьи Коротких забрали на расстрел Анну, еврейку, жену красноармейца-украинца. Годовалого сыночка Анны Яшу свекровь спрятала. Казалось, жизнь ребенка удалось спасти, но тут пришел домой свекор… “А этот жиденок почему тут, если его место рядом с матерью?” – спросил он о родном внуке и сам отнес Яшу на место расстрела.

Рассказ Анны Николаевны подтвердила директор Березоводудского музея Валентина Гончар.

- Этот дед испугался за свой дом, хозяйство, боялся, что немцы, узнав, что они скрывали мальчика, все сожгут, – рассказывает Валентина Васильевна. – В итоге их родной сын, выживший на войне, узнав, что сотворил отец, домой не вернулся.

Валентина Васильевна показывает братскую могилу, в которой лежат расстрелянные фашистами евреи. Второй в списке погибших числится Жанна Вернигора.

«Однажды приехали две женщины и, посмотрев на меня, сказали: «Вылитая Белла, отдайте ее нам»

Перед смертью Мотря Стегний, которая пережила мужа всего на год, написала письмо-признание. “Анечка обижалась, что Лиду люблю больше. Я всегда ей говорила: “Нет, ты у меня выплаканная. Плакала я за одной своей дочерью, а растила и любила другую свою дочь…”

- В школе я всегда была отличницей, – продолжает Анна Николаевна – А когда пришло время выбирать, где учиться дальше, родители объяснили, что Лида уже учится в городе, а выучить двоих денег нет. И я ходила в техникум недалеко от дома. С Лидой у нас всегда было соперничество. Помню, мне справили новое платье, и я его не носила, берегла, чтобы поехать в санаторий, куда мне дали путевку. В утро отъезда открываю шкаф, предвкушая обновку, – а платья там нет. Оказывается, накануне приезжала Лида и, не спросясь, схватила его. Я тогда долго плакала, а мама меня утешала, дескать, сестра живет далеко от нас, ей трудно – пусть берет все лучшее, мы все-таки дома, нам родные стены помогают.

Однажды я попала в больницу, мне вырезали аппендикс, но шов загноился, мне было очень плохо, требовалось переливание крови. Врач вызвал маму, чтобы она сдала ее для меня. Мама пришла очень взволнованная, долго о чем-то говорила с врачом в кабинете и вышла от него с распухшими от слез глазами. Кровь мне тогда переливали от другого донора. Сейчас-то все знают, что у матери и дочери могут быть разные группы крови, а тогда кто ж знал.

Но зов крови действительно существует. Ведь из всех парней, которые за мной ухаживали, я полюбила именно Есю Когана. Мы с ним познакомились в Березовой Рудке, на похоронах. Когда я сказала дома, что выхожу за него, бабуся сказала: “Бачиш, Мотько, жидiвська кров крiпша”. Еся был хороший муж, хороший отец, жаль, рано умер.

За юной красавицей Беллой до войны ухаживал односельчанин Мотузко, он ее очень любил. Потом Бэлла вышла за Антона, а Мотузко после войны уехал в Прибалтику, в Латвию, и там женился на дочери местного министра образования. Как-то в Юрмале, уже после войны, он встретил родных сестер Беллы Жанну и Рэту и рассказал им, что в Березовой Рудке растет их племянница, считавшаяся погибшей. Жанна и Рэта приехали на Полтавщину, пришли в дом Стегниев, когда дома были только Мотря Опанасьевна да Аня-Жанна.

- Однажды приехали две женщины и, посмотрев на меня, сказали маме: “Вылитая Белла, отдайте ее нам”, – вспоминает Анна Николаевна. – Мама тут же отослала меня под каким-то предлогом, а когда я вернулась, женщины засобирались уходить. Правда, мы все вместе сфотографировались на память.

Ту фотографию, как и все другие свидетельства происхождения Ани, Мотря всю жизнь прятала. Только перед смертью сельская учительница призналась, что молчала всю жизнь, потому что боялась – сначала фашистов, а потом… советскую власть. И Николай Иванович, и Мотря Опанасьевна доживали свой век у Ани в Одессе, куда она переехала, закончив техникум и выйдя замуж. “Пять детей у нас, а мы при ней на старости лет голову приклонили. Значит, хорошо воспитали, в любви. Обижалась ты, доця, что я тебя каждый год на братскую могилу весной водила, а теперь ты меня поймешь”, – писала Мотря Стегний в своем последнем письме.

После смерти родителей Анна Николаевна начала ходить в синагогу, ей близка еврейская культура, ее сын с семьей живет в Израиле. Зов крови. Но даже после того, как она узнала правду о своем происхождении, Анна Коган ничего не рассказала братьям и сестре.

- Неужели они узнают, что вы им не родная сестра, только из “ФАКТОВ”?

- Да. Ни мама, ни я ничего братьям и Лиде не говорили.

- Но летом вы посетили сельский музей в Березовой Рудке, в экспозиции которого есть фотография, сделанная в мае 1942 года, за десять дней до расстрела евреев. На ней – вы и расстрелянная Белла Вернигора.

- Мама сделала эту фотографию, чтобы послать на фронт отцу. Когда я увидела свою родную мать, ноги стали тяжелыми, а внутри все как будто замерло… Из музея, как мы когда-то с мамой Мотрей, я пошла к братской могиле. Теперь я понимала: на этой могиле она плакала о своей дочке, а меня приводила, чтобы я вспоминала маму.

Мотря Опанасьевна Стегний, конечно, спасла меня, любила и всей своей жизнью заслужила, чтобы ее назвали праведницей мира. (И в Израиле, и в Одессе, где я сейчас живу, есть аллеи праведников мира, на которых увековечены имена тех, кто во время Холокоста спасал евреев.) Она прекрасная, любящая, святая женщина, ее любили все – соседи, семья, ученики.

В отношении же себя… я начала процедуру получения статуса пострадавшей во время Холокоста. Недавно все документы, свидетельские показания, подтверждающие то, что я – дочь Беллы Вернигоры, уже отосланы в Израиль. Жду ответа. Раньше я не предпринимала никаких шагов в этом направлении, но недавно, когда я сломала руку, в хеседе (еврейский благотворительный фонд. – Авт.) мне отказались бесплатно наложить гипс. Сказали: “Ты же не жертва Холокоста, тебе не положено”. А разве мое имя на могильной плите не доказательство этого?

ФАКТЫ http://fakty.ua/125799-pochti-pered-samoj-smertyu-mama-rasskazala-chto-ona-i-ne-mama-mne-vovse-moyu-rodnuyu-mat-evrejku-fashisty-rasstrelyali-v-yaru-u-sela-v-mae-1942-goda

Метки:
Прицепы из алюминия для перевозки до четырех единиц техники
respo.ru

Sorry, comments for this entry are closed at this time.